МНЕ ПЯТЬ

Мне шестнадцать, мы сидим на сене и вспоминаем, как всё было.
— В деревнях церквей не бывает! — спорил я.
— А в Липово же была. Я точно помню.
— Так то село. Там есть. Мы туда ходили на Петров день. А здесь никогда не было церкви, мы с бабушкой ходили летом...  на могилку только.
Силясь вспомнить когда, по какому поводу мы туда ходили, я замолчал.

Мне пять, я летом в царстве яблонь, вишен и черёмухи, они все выше меня, они мои старшие сёстры. Прислонюсь к ним, и стою так в тени. Смотрю на узорное небо сквозь них. 
Пчёлы гудят в клумбе.
Бабушка звала пить молоко с пряником, а потом мы брали узелок, в него она заготовляла хлеб, банку кваса и свечку, и мы отправлялись.
Я любил закрывать калитку в ограде. Для этого нужно встать на нижнюю перекладину, найти рукой на той стороне бечёвочную петельку и накинуть её на столбик ворот.
Мы долго шли по дороге, проходили нашу улицу. Все уже были заняты в это время, пололи, мыли, убирали. Сегодня никого не было видно. Я приметил.
После мы поворачивали на старую дорогу. Раньше в этой части деревни был центр. Старая почта, старая контора, старый магазин, старый гараж. Большое длинное грязно-светлое здание, в нём после дождя в ремонтных ямах были мазутные лужи. В одной однажды утонул бычок.
Под гаражом кончалась деревня, и начиналась река Турка. Она шла вкруг деревни, и только одна улица проходила за этой рекой, она называлась Заберёзовка. А деревня — Берёзовка.
Лесные реки неглубокие в наших краях, только в некоторых местах есть омуты, там, где встречается песчаное дно. Песок, видимо, быстро вымывает течением, и получается яма. Там, где есть броды, или где мель — дно всегда каменистое, из крупной гальки. 
К моему сожалению, Турку мы переходили по мосткам, а не вброд. 
За рекой, когда медленно поднимались по лугу, я экзаменовал себя: перечислял названия цветов, которые видел: душица, Иван-чай, чистотел, ромашка, у реки был донник, жёлтый — женский, белый — мужской, или нет, часики. У донника дурманящий запах. 
Солнце начинало греть сильнее, травы — сильнее пахнуть. В гору к лесу мы поднимались как во сне: молча, медленно переставляя ноги в траве, вдыхая густой запах цветов, в глазах темнело от жары, а небо готовилось к раскалённному полдню. Время шло так же медленно, ему тоже мешали трава и жар.
Лес был наверху, он приближался неспешно: ещё на склоне начиналась невысокая  поросль, она становилась всё выше, выше, и вот нас окружают взрослые берёзы, ёлки, рябины.
Лесная тропка — тенистая, как хорошо.
Бабушка шла впереди, я — за ней. Шли чуть быстрее, перешагивали корни, поваленные стволы деревьев, ветки. Иногда тропинка становилась топкой, в этом месте пахло лесом холоднее и гуще. 
Мы молчали, и мне казалось, что из дурманного царства солнца мы попали в шелестящие владения лесовика. Нельзя говорить, чтобы его не прогневать. Он не любит невнимания. Нужно идти, молча и внимательно всё наблюдать. А он наблюдает за нами.
Лес длился долго. 
За ещё одной рекой, которую мы переходили уже вброд, тропинка начала подниматься. Бабушка оглянулась и сказала: "Скоро". 
На косогоре мы остановились: поле! За ним снова лес... Бабушка показала рукой — у деревьев уже кто-то был. Ближе к лесу тропинка снова шла вниз. Среди деревьев протекал маленький ручей, рядом был небольшой холмик, на нём в стакашках уже стояли зажжённые свечи, бабушка достала свою, зажгла и пристроила её к остальным. Взрослые стояли на коленях у холмика и молились.
Я ушёл к воде, сидел возле неё и размышлял: что это за холмик? могилка? и чья, если все ходят сюда как в церковь... 
Изредка в небе над нами кричал канюк, он просил: пить, пить. Я смотрел вверх и старался его разглядеть: мелькнёт он или нет где-то между веток? 
Ручей почти не журчал, тёк тихо и ровно.
Поодаль, на той стороне у дерева стоял молодой человек в длинной одежде. Я не слыхал, как он подошёл. Он постоял, посмотрел на меня и, не сказав ни слова, развернулся и ушёл в лес.

Вечером дома я таки спросил:
— Где мы были сегодня, куда и другие ходят?
— Сегодня Петров день. В церьковь надо, а нету. Так то речка Душегубка, там всегда свечка горит, на могилке-то. И ночью не гаснет. Человек был загублен там, монах.

 →