СИМФОНИЯ

Джони ехал на велосипеде по берегу реки. Солнце уже садилось, но поля и сад на соседнем берегу можно было еще различить. 

От воды потянуло прохладой.
Мальчик свернул на аллею, которая шла вдоль берега. Тени деревьев все ещё мелькали на лице, но оставшийся свет уже не бил в глаза так резко, как днём. В лесу негромко пели птицы. Если ехать медленно, то было слышно, как одна песня удаляется, а другая приближается.
От воды тянуло прохладой.
Дальше чуть в гору, через лес, потом через переезд, и останется только поле. Велосипед быстро мелькал среди деревьев блестящей птицей.
Как хорошо дышать летом, как хорошо летом быстро ехать!
Не останавливаясь, велосипед одолел подъем, и начался лес. Дорогу было видно, она темнела среди стволов деревьев, и можно было снова ехать быстро, ощущая, как под колесами сопротивляются корни деревьев. И воздух леса, настоявшийся за день, встречал тихо и радостно. И во всём лесу пела одна большая птица.
На переезде нужно было ждать. Прибывал поезд. Приносил с собой машинный запах, другой воздух, наверное, с предыдущей станции. И наш воздух, наверное, понесёт дальше, к другим, будущим людям, думал мальчик. Почему поезд не едет возле реки? Там было бы приятнее, и как он быстро мог бы въехать в гору! Совсем не заметил бы сам.
Стук колёс еще был слышен вдалеке, когда, бросив велосипед, мальчик открывал калитку.
Дома все сидели под абажуром на кухне. У самой лампы кружился мотылёк. Пахло душицей, земляникой и малиновыми цветами в вазе.
Сумерки начинались теперь рано, наставала та пора, которую ждешь с конца июня, когда начинает убывать день. Травы, леса, поля медленно поворачивались к осени, а человеческое сердце уже устало от зелени, от жары, оно хочет перемен и предчувствует увядание, ждёт особую, краткую, золотую и совсем неуловимо тёплую пору.
Как хорошо после ужина уходить в беседку в глубине сада, куда едва доходил свет от дома, и, замерев, слушать ночное пение, редкий скрип сосен. Ночью просыпались тихие нежные ароматы. Ночью просыпались тихие и светлые мысли.
Шум и яркость дня отвлекают, часто сменяются впечатления, эмоции, события… Спасали осу из варенья, ветер опрокинул букет с окна, шипел и отдувался утюг…
Ночью наступал покой, и стройность и тишина вокруг не сразу открывали, что сердцу успокоения нет. Ночное настраивало всё внутри, и вдруг начинала играть музыка, нежная, тихая. Мелодия начиналась просто, вступали сначала сверчки, они тихо-тихо стрекотали, размеривая воздух, за ними звучала скрипка, почти сразу взмывала вверх и плавно по порогам и переливам скатывалась, затем снова взмывала, и всё переходило в учащенное, тревожное, затем в торжественное и широкое, и затем появлялась сказка, с колокольчиками, легкая, звонкая…
Весёлые и робкие звуки затихали, и мелодия не повторялась, и тишина, из которой вынули музыку, оставалась глухой к просьбам вернуть, вернуть звуки…
И сверчки уснули, и ночные птицы. А новые птицы еще не проснулись. И был тот голубой час, в который во всем мире наступала тишина. Всего на минуту. Главное в эту минуту — услышать приглашение на танец. 
Если вы его услышали, подали руку в ответ, то с первой утренней трелью для вас начнется вальс, симфония продолжится. Будет и весело, и тревожно, и робко, и страшно, и громко, и звонко, и искристо, и разно… И вас будет двое.
— Двое… — прошептал Джони, улыбнулся тишине и пошёл в дом, ласково задевая ночные цветы.

 →